Я родилась в 1925 году в Алтайском крае в большом селе Плешково. Родилась я 8-го ноября, а в документах записали, что 21-го. В сельсовете родителям сказали, когда окрестите, тогда и запишем – село-то было верующее, православное. А время бедовое: после недавней Революции начались гонения на церковь. Прискакала в село группа всадников, стала церковь громить: иконы разбивали, хоругви топтали, колокола с колокольни сбрасывали. Причт – кто попрятался, кого арестовали, и на Соловки. Батюшку спрятали в церковный подвал. А когда погромщики убрались прочь, он и говорит: «Пока я здесь, крестите детей». Меня крестили 21 ноября, и только тогда в документы записали,

Родители мои были крестьянами. Маму звали Евдокией, а отца – Сергей Клиников. В молодости его забрали в царскую армию. А после революции он остался верен присяге, и оказался в воинстве Колчака. Я в детстве слышала от папы такую историю. В начале 1920 года, когда Колчак понял, что сопротивление бесполезно, он приказал сварить большой-большой обед и положить яд в лапшу, чтоб его армия не досталась «красноперым» – Красной армии то есть. Солдаты поели и отравились до смерти. А папа мой уцелел потому, что где-то на дежурстве был. Ему от той лапши остатки достались – он отравился, но выжил. Вернулся он из армии в родное село.

Он был видный жених: выправка военная, да еще на гармошке играл. Однажды пришел в церковь и увидел там красивую женщину во вдовьей одежде – она мужа похоронила, пришла помянуть. Так познакомились мои родители. Вскоре они поженились, у них родилась дочь – Аня, моя старшая сестра. Папа очень хотел сына, и надеялся, что вторым ребенком будет мальчик. А родилась я. Папа очень разозлился, обругал родильницу и выскочил вон из избы. Кричит: «Мне сына надо!»

Трое суток где-то пил, горевал, не приходил домой. А мама на печке с бабушкой лежала, пикнуть боялась. Потом бабушка баню истопила, выкупала меня. Так началась моя жизнь. А сыночка у отца с матерью так и не было. После меня еще одна девочка родилась – младшая сестра.   

Когда на Алтае началась коллективизация, никто в колхоз идти не хотел, сгоняли людей насильно. Ходили по дворам, забирали весь скот: «Это теперь всё наше – колхозное, всё народное. Будем жить в колхозе!». А кто не хотел отдавать, припрятать старался – тех ссылали. Многих вовсе зазря, по чужому навету. Наговорит кто-нибудь из злобы, либо из зависти на соседей – тех и сошлют. У моей мамы была сестра, а у той семеро детей. Жили они в избе, и у них была печка глиняная. Кто-то наговорил, что, дескать, богато они живут – вон, смотрите, стена у печки кирпичная! А там и не было ни единого кирпича. Но разбираться не стали. Сказали, что они кулаки. Посадили семеро детей с матерью на телегу, да и в Нарым их. Вот в такое буйное время я родилась.

Отец мой был мужчина серьезный, хозяйственный и на вид представительный, с усами, за что его прозвали в селе Будённым. Когда организовали колхоз, папу выбрали председателем. А мама работала в колхозе вместе со всеми и лучше всех – надо было пример подавать. Тогда женщины с детьми дома не сидели – родили, быстренько подтянули животы, холстом замотали и шли на работу – и косили, и жали, и пололи – всё делали.

На работу в поле мама уходила рано-рано. Старшей сестре Анюте наказывала, что в доме надо сделать. Аня на два года старше меня была. Нас с детства к труду приучали. Меня в пять лет меня сажали под корову – доить. Корова на меня посмотрит с удивлением, лизнёт мне косы – видать, понимала, что ребёнок сидит, доит её. Так что мы всему обучены были. Мама – в поле, а мы по ее заданию – в огород: картошку прополоть или окучить. И младшей сестре задание – сорняки с грядок выщипывать.

Мы всю домашнюю работу справляли, пока взрослые в колхозе заняты. У нас хозяйство было немаленькое: корова, овцы, чушку держали, кур. А ещё – большой огород, там сто соток было. Сажали картошку, кормили скот. Без хозяйства в деревне никак нельзя, ведь в колхозе денег не платили – только начисляли трудодни, а потом за них давали зерно, овощи, словом, натуральный продукт. Да еще все хозяйства были налогом обложены: с каждого двора столько-то мяса, молока, яиц надо сдать государству. И неважно, есть у тебя корова, куры или нет – сто яиц сдай, хоть умри. У кого кур не было, в магазине покупали и сдавали, а что делать?

Мама в колхозе была пятисотенница – это звание давали за 500 снопов сжатой ржи или пшеницы. За это премия полагалась. Знаете, какая? Булка хлеба. Её подносили с благодарностью.

Нашу семью все уважали – и маму, и отца, который пользовался в селе большим авторитетом. Ему даже сам Сталин помогал! В 1920-х годах был такой случай. Из нашего колхоза забрали сразу всех лошадей для нужд армии. А тут весенний сев подошел – как землю пахать? И мой отец написал письмо Сталину: так мол и так, лошадей забрали, пахать нечем, а страну кормить надо. Пришлите нам трактор! И Сталин ему ответил – два трактора прислал. Стали в колхозе обучать молодежь работать на тракторе. Механизаторов, комбайнеров у нас в селе тогда не было – был один учитель, да еще фельдшер, вот и все образованные люди. А молодёжь в основном неграмотная была – не до учёбы было. Их с грехом пополам обучили, как включать и выключать двигатель, как ездить – так и пахали.

В нашем селе была семилетняя школа, которую я успела окончить до войны. А моя старшая сестра, которой было в то время 17 лет, окончила после школы учительский «институт» (так тогда говорили), но там всего 1 год учили, так что это были скорее учительские курсы. Её послали сначала учительницей в соседнюю деревню, потом перевели в город Камень под Барнаулом. Сестра говорит: «Как же я буду учительствовать? Целый день буду занята, а кто же будет для меня готовить, стирать? Я Катю забираю с собой, она будет мне помогать». Такие у нас были планы. Но тут грянула война.  

Когда началась война, мне было 15 лет. Папу сразу – чуть ли не в первый день вызвали в военкомат и забрали в армию, ведь он был обученный солдат. Определили его в 52-ю Сибирскую дивизию и отправили на фронт. Осенью и зимой 1941-го сибиряки сражались под Москвой. И папа мой здесь воевал. Он был зенитчиком. Позже рассказывал мне о боях в районе деревни Черная Грязь и в тех местах, где сейчас стоит Зеленоград. Вспоминал деревенскую церковь, в которую они носили раненых.

А мама моя стала вместо него председателем колхоза. И это без единого класса образования – в дни ее детства в деревне негде было учиться, она неграмотная была. Умела писать только две буквы: Е и И –  Евдокия Ивановна, так и подписывала документы.

Скоро всех мужчин в селе, и в первую очередь молодых, забрали на фронт – их увозили кого в Барнаул, кого в Новосибирск. А колхоз продолжал работать – надо было кормить армию, да и самих себя. Мы жили на одной картошке, денег не было совершенно. Вся мужицкая работа на нас легла – на женщин, да на ребятишек. Лошадей в колхозе еще раньше не осталось, и когда пришло время пахать, мы корову свою в плуг запрягали. Вот одна сестренка ведет её по полю, вторая – держит вожжи и идёт за плугом. Так и пахали колхозное поле. Работы было столько, что войну мы едва замечали. Только слышишь: тем повестка пришла, а там уже голосят – убили. Женщины слезы лили, но поля засевали, зерно убирали. К колхозным трудам школьников с 13 лет привлекали – после школы все в полях! Нас научили жать рожь, вязать снопы, сажать сахарную свёклу. Во время войны недалеко от нашего села построили завод для переработки этой свёклы – сахар был нужен для армии. Так этот завод мы – подростки своими руками и строили.

Но я не только в колхозе работала – я продолжила учебу в десятилетней школе. Десятилетка была в Зональном районе под Бийском, до нее было 18 километров. Я жила там на квартире, а на выходные возвращалась в село, помогать родным в работе. В 1943-м пришло письмо от папы. Он сообщал, что ранен, контужен, лежит в госпитале. Ранение было серьезное – ему взрывом снаряда оторвало одну руку, а другую сильно покалечило. Я тогда была уже в десятом классе, но окончить школу мне не дали – призвали в армию. Я так и написала отцу в ответном письме «Папа, меня призывают в армию!»

Тут надо объяснить, почему меня – обычную десятиклассницу призвали. В военкомат пришел приказ: нужны молоденькие девушки-разведчицы для внедрения в немецкие штабы в Белоруссии. Известно, что немцы были падки на красивых славянок. Разведчицам предстояло знакомиться с высокопоставленными немецкими командирами, входить к ним в доверие, получать и передавать штабную информацию в Центр. И вот по всей Сибири и Алтаю стали отбирать подходящих девушек: умных, красивых, самостоятельных. Я подходила по всем параметрам: училась хорошо, косы у меня были в руку толщиной, и делать умела всё – никакой работы не боялась. Даже за ранеными ухаживать умела. Во время войны ведь как было: госпиталей не хватало, раненых селили по деревенским домам, жители за ними ухаживали. Фельдшер придет, перевязку сделает, а я – воды согреть, подмыть, покормить, лекарство дать…

В школе мне дали характеристику: работящая, морально устойчивая, идеологически подкованная, дочь председателя колхоза. В военкомате посмотрели, и выписали мне повестку. Выписать-то выписали, а вручить долго не могли – как приедут за мной из военкомата, меня одноклассники в подвал школы прячут: «Нету Катерины, она в деревню домой уехала». Но все-таки забрали меня – одну из всего района.

Готовили нас секретно – мы клятву давали о неразглашении, даже мои близкие до сих пор не все знают, что я призывалась. Но мой папа знал. Он как раз тогда вернулся из госпиталя – его комиссовали, и он опять стал председателем колхоза. В помощь ему – считай, безрукому, дали 15-летнего мальчишку из эвакуированных в наши края поволжских немцев. Этот мальчик – Мануль, так его звали по-немецки (от Иммануила, наверно), возил моего отца на телеге по колхозным полям, скотным дворам и разным угодьям.

Но вернусь к подготовке разведчиц. Нас учили прыгать с парашютом, ориентироваться на местности, учили, как передавать информацию, чтобы не попасться. Когда обучение закончилось, нас погрузили в два самолета и отправили в Белоруссию. Самолеты не должны были приземляться – нам предстояло десантироваться в указанном квадрате. Когда первый самолет долетел до «точки», и девушки выпрыгнули из него, с земли в них ударил огонь – кто-то предал нас, предупредил немцев об операции, и они ждали. Парашютистки спускались, и их расстреливали – на наших глазах. Я была во втором самолете, и потому уцелела. Нас вернули в Барнаул, и там над нами произвели… не знаю, как это правильно назвать… ментальную операцию. С нами работали психологи, гипнотизеры. Нас усыпляли и что-то сделали с нашей памятью. Кроме того мы дали клятву никому – даже дома, родным не говорить, чему нас обучали, где мы были, и чем собирались заниматься. Я почти всю жизнь это скрывала – только недавно рассказала младшему внуку.

Находясь в Барнауле, я узнала, что в городе расположился эвакуированный из блокадного Ленинграда педиатрический институт. В конце 1943-го года стало ясно, что блокада скоро будет снята (это произошло в январе 1944-го), и институт из Барнаула собирался домой. Среди преподавателей вуза царило оживление: скоро едем домой в Ленинград! Однако руководство института понимало, что студентов в опустевшем городе набрать едва ли удастся – большинство из тех, кто не уехал в эвакуацию, умерли. Поэтому о наборе студентов нужно было думать заранее. И вот я увидела в Барнауле объявление, что можно сдать экзамены и поступить в педиатрический институт. А занятия будут проходить в Ленинграде. Для меня, мечтавшей стать медиком, детским врачом – это был шанс. Множество молодых людей со всего Алтайского края – из городов и сёл пытались поступить в эвакуированные из столиц институты. Я успешно сдала экзамены и была зачислена на 1-й курс. Мне сказали, что теперь я студентка и, после возвращения института в Ленинград, мне пришлют оттуда вызов.

Я приехала из Барнаула в родное село к маме и сообщила, что поступила в институт, буду учиться в Ленинграде. Стали меня готовить к отъезду. В положенный срок пришел вызов, а денег на билет нет. Одежды и обуви подходящей тоже. Родители продали поросенка и заказали у сельского сапожника крепкие сапоги «с двумя передами». Говорили: «Тебе этих сапог на пять лет хватит!» С одеждой было попроще. В наших краях были эвакуированные эстонцы, латыши. Они ходили по селам, и меняли хорошие вещи на картошку, яйца. У них мы выменяли сумку из какого-то материала, похожего на бархат, и жакет с большими плечами – мама за него ведро картошки отдала. Со старшей сестры сняли юбку – отдали мне. Вместо чемодана сколотили деревянный ящик, наполнили его сушеной свеклой, сушеной тыквой, ну всем, чем могли. Так и собрали меня в дорогу.

Приехала я в Ленинград зимой 1944-го, а все общежития педиатрического института разбомбили. Студенты прибывают, а куда их размещать? Да и учиться тоже негде. Нашли здание – часть разрушена, а другая – где находился большой зал и несколько кабинетов, уцелела. В этом зале повесили занавески из простыней, разгородив его пополам. За простынями поставили холодильники из пустовавших квартир и столы – получилось что-то вроде анатомического театра. Нам сказали, раз вы в педиатрический институт поступили, учиться будем не на крысах. Мы подбирали на улицах Ленинграда трупы детей, приносили их в анатомический театр и практиковались на них. В промежутках между занятиями держали эти тела в холодильниках.

В другой части зала, отделенной занавесками, поставили две железных кровати – для меня и ещё одной студентки. Так мы и жили в том же зале, где резали трупы. На занятиях мы вскрывали тела детей – они в холодильниках не совсем заморожены были, но не портились – изучали внутреннее строение органов и систем организма. После чего зашивали разрезы, клали трупики в чистые мешки и отправляли в морг. Сами помогали хоронить их на общем городском Ленинградском кладбище. Вот чем пришлось заниматься студентам.

Однажды я встретила на лекциях в институте профессора математики по фамилии Некраш – он был немец, его семью выслали на Алтай. Узнав, что я из Алтайского края, он отнесся ко мне, как к дочери. Рассказал, что сам начал учиться в Барнауле, потом перебрался в Новосибирск, а теперь был доктором математических наук, преподавал в планово-экономическом институте и параллельно читал математику у нас в медицинском. Он со мной побеседовал, как отец. Сказал: «Разве мыслимо учиться 6 лет в таких условиях, жить в «анатомичке»? Когда тут восстановят общежитие?» Этого я не знала, и объяснила профессору, что жить мне больше негде – снять квартиру не на что, родные из села не могли мне в этом помочь, ведь за работу в колхозе денег не платили. Тогда он мне предложил: «Хотите перейти в планово-экономический? Наш институт только что вернулся из эвакуации – из Казахстана». Оказалось, они привезли с собой несколько вагонов хлопка и ситца – там, где располагался институт, была хлопкоперерабатывающая фабрика. Целое богатство по тем временам. Здание института в Ленинграде уцелело, и общежитие – два больших корпуса – тоже. Мне предложили место в  комнате на 5 человек. Комната со всей обстановкой, пожалуйста. «Мало того, – сказал профессор, – мы выдаём вновь поступившим студентам, вату, отмеряем им ситца, сколько надо, чтоб они могли сшить себе простыни, подушки и покрывало». Студенты сами себя обшивали, в общежитии царил порядок. Конечно, это было заманчиво.

В планово-экономическом институте Некраш преподавал три математические дисциплины: геометрию, тригонометрию, счетную математику и вычислительную технику. Но в медицинском мы этих дисциплин не изучали. Чтобы перейти к ним в институт, мне следовало подготовиться по этим предметам и сдать вступительный экзамен. Некраш пообещал бесплатно каждый день понемножку заниматься со мной и готовить меня к поступлению. И сдержал слово – оставался после лекции со мной в зале, объяснял новый материал, давал задания. Весной он помог мне перевестись в планово-экономический на 1-й курс.

Сейчас даже не верится воспоминаниям, как мы тогда жили. Мне, как дочери раненого, дали парусиновые туфли – какая радость была после деревенских сапог! Еда – 150 грамм хлеба, как в блокаду, хотя ее уже сняли, и стакан заваренной тыквы вместо чая. Настоящего чая не было, а вместо сахара мы покупали на стипендию сахарин на рынке. Или заваривали «чай» из сахарной свёклы – он и так был сладкий. Я была истощенная, поэтому на лето меня отправили в первый оздоровительный лагерь под Ленинградом. Опять-таки помог профессор Некраш, сказал: «Поддержать тебя надо. Там кашка манная дается. Там маслица ложечка дается. Молочко дается. Это всё же не стакан со свёклой». Сначала всё было чудесно, но недолго. В лагере у меня случился аппендицит. Забрали меня в больницу, сделали операцию, но неудачно. Пришлось резать во второй раз. Мама моя узнала о моих бедах, заплакала: «Ты вот в больнице лежишь голодная, умрешь, не увидим тебя больше». А в институте мне сказали, что я ослаблена после операции и должна сначала поправиться, а уж потом учиться. «Мы даем вам академический отпуск на год, – сказали мне в деканате. – Поезжайте домой на Алтай, окрепните, а через год возвращайтесь продолжать учёбу».

Легко сказать «поезжайте» – а на что же мне ехать? Денег мне никто послать не может

У меня был белый фетровый берет, я его на рынке продала. И сапоги тоже продала. Наскребла денег на билет, и приехала в родное село в парусиновых туфельках, которые мне подарили. Мне было 19 лет.

Дома меня сразу в военкомат вызвали – я же у них на учёте стояла. «Вот, – говорят, – новое задание тебе, готовься!» Я стала объяснять, что приехала в отпуск по болезни, а как поправлюсь – сразу назад. «Нет, – говорят, – никакого Ленинграда ты больше не увидишь. Ты сейчас займёшься эвакуированными детьми. К нам – в Сибирь, на Алтай будут отправлять эшелоны с ребятишками из разбомбленных городов и деревень. Они остались без родителей, надо организовывать детские дома. Иди в учительский институт – будешь педагогом. Ты же педиатрией занималась, ты уже близка к детям».

Словом, подлечили меня немножко и зачислили в учительский институт на третий курс. А потом пришел эшелон – надо было принимать детей. В селе имелось сколько-то пустых домов. Для детей выделили два дома – два корпуса. Я обратилась за помощью к сельчанам. Нашлась известь, мы побелили стены, вымыли полы. Потом женщины накосили травы, высушили ее и застелили полы сеном. Я договорилась с бабушками на селе – все отзывались, никто не закрыл двери. Несли для детишек кто картошку, кто курочек, кто яичек.

Прибыло 90 детей. Я попросила в колхозе лошадь с конюхом и поехала на телеге на станцию Уткуль их встречать. Телега была нужна для самых маленьких – трехлеток, они не смогли бы дойти сами – от станции до села было 5 км. В Уткуле у меня тетя жила. Ее муж принес большой бак питьевой воды, тетя ее вскипятила и заварила «чай» на свекле сладенький. Мы напоили детей. Они немного отдохнули, потом я построила их в колонну, и мы двинулись в путь – в наше село Плешково. Помню, как ребятишки брели по дороге со слезами. Кто-то только что потерял мать, отца, семью, дом. Кто-то пережил бомбежку, кто-то уже давно скитался по стране бездомный, беспризорный. Этих детей собрали и отправили в Сибирь. Сибирь большая – всех примет.

Дорога, которая шла от станции в село, вела через колхозные земли: с одной стороны была посажена сахарная свекла, с другой – картошка. Я договорилась в селе, мол, расчистите площадку у дороги, накопайте пару мешков картошки. Принесите дровишек, у кого сколько есть, будем в середине площадки большой-большой костёр делать – картошку печь. Первое, что дети должны испытать – попробовать печеную картошку. К тому же так проще накормить всю детвору. Колхозники мне помогли – устроили большой костер и зажгли его, пока мы от станции ехали. Когда мы прибыли, угли для картошки уже были.

Я сказала детям, что к огню близко подходить нельзя, а кто не послушается, тот картошку есть не будет. Вокруг костра широким кругом разложили скошенную и подвядшую траву, в которой попадались ромашки. Я рассадила детей на эту душистую подстилку. В угли заложили картошку: аромат дымка, пекущихся клубней, луговой травы… у ребятишек слюнки потекли. Пока картошка доходила, я сказала детям, что мы будем есть ее под песню:

Дым костра. Углей сиянье.

Серый пепел и зола.

Дразнит наше обонянье

Дух картошки у костра.

(…)

Ах, картошка, объеденье,

Пионеров идеал!

Тот не знает наслажденья,

Кто картошки не едал!

Наконец раздали им горячую картошку. Смотрят они, пасечник к нам идет, в руках у него большой длинноносый чайник, а в нем чай с медом. Ну-ка, дети, кто хочет пить? А чашек-то нет. Ну что ж, обойдемся по-походному: чай из чайника каждому прямо в рот наливали. Да еще бочку воды колхозники привезли – все напились, наелись, и от сытости, от усталости детей сморил сон – прямо на этой пахучей траве. Все село вокруг собралось, бабушки пришли, смотрят, как я с детьми управляюсь, переговариваются: «Ты глянь, Катерина-то что делает, а? Ведь сама еще девчонка, а вон, как все её слушают!»

Разместила я детей в приготовленных домах – один дом для мальчиков, другой для девочек. Скоро из Бийска привезли железные кровати и мешки. Мы сшивали мешковину и набивали сеном матрасы. С одеялами помогли деревенские бабушки, с одежкой, обувкой – тоже. Несли, у кого что было: полушалки, платочки девочкам. Стали дети жить в нашем селе. Я была им и мамой, и сестрой, и другом, и воспитателем, и заменяла директора в детском доме (директор был суровый мужчина – фронтовик, пришел с войны с одним глазом), словом, за все в ответе.

А песня про картошку, какой я их в первый день научила, стала потом причиной одного происшествия. В доме, где поселились, мальчики было подполье. И колхозники заполнили его картошкой для детей – на зиму. Как-то раз директор детдома мне говорит: «Ты знаешь, картошка-то у нас убывает!» «Как убывает?» Побежала я к ребятам – они меня слушались больше, чем директора, стала расспрашивать их. Они говорят: «Врать не будем, виноваты» Это песня про картошку их на такое дело подбила. У нас за деревней было небольшое озеро и поскотина на берегу – коров, овец пасли. Вот мальчишки и выходили на эту поскотину, на зелёную травку у воды, брали с собой два-три полена и картошку из подпола. Пекли и ели с песней: «Тот не знает наслажденья, кто картошки не едал!» – и подъели-таки порядочно! Ну как их за такое наказать? Это меня наказывать надо – научила ребят! Моя промашка – мой и ответ. «Завтра же, – говорю директору, – все до самого пола будет наполнено». Молва об этой истории прошла по деревне, и люди – кто ведро, кто мешок картошки – принесли в детдом. Всем миром восполнили недостачу. Так они мне помогали. В хлопотах и заботах о детдомовцах прошел год, и меня в Ленинград так и не отпустили. Сказали: «Ты посмотри, как дети-то тебя любят – ведь ты прирожденный педагог!»

Я проработала в детском доме до 1947 года. А потом жизнь моя переменилась. Однажды из Бийска приехал к нам в колхоз бравый молодой человек в военной форме – Василий Фомич – мой будущий муж Вася, с которым мы 58 лет прожили. Его прислали в колхоз уполномоченным, проверить, как обстоят дела со сдачей налогов государству. А я в селе организовала художественную самодеятельность. Сначала с детьми разучивала песни. Мы военные песни с ними хором на концертах исполняли. А еще каждый год мы показывали «Вальс цветов» под музыку Чайковского. Вальс играл на баяне белорус, работавший музыкантом в детдоме. Я сама делала детям костюмы – девочки охотно танцевали, а мальчики многие стеснялись.

Ну вот, приехал Вася в колхоз, а у нас весело – самодеятельность деревенская, концерты в обеденный перерыв: стихи Симонова «Жди меня, и я вернусь…», под которые все плакали, советские песни, всеми любимые. А я еще и романсы пела – и довоенные, и царского времени. Вася увидел, как я выступаю, и влюбился – куда я, туда и он. Я в полевую бригаду – и он за мной, я в сельсовет – и он туда же. В сельсовете ему обо мне рассказали: Катерина у нас общительная, ко всем подходит с улыбкой, а домой всегда идет одна. Василий все понял, и увёз меня в Бийск. А детдомовцы мои до того разозлились на Васю, за то что увез меня, что даже хотели его убить. Но потом смирились. В Бийск к нам приезжали – навестить.

В Бийске Вася мой сначала жил у брата в коммуналке. Он был фронтовик – освобождал Польшу, Чехословакию, Берлин. После войны приехал в этот город брата повидать, да и задержался. Его взяли в райком партии заведовать городской торговлей – он честнейший человек был. Стали мы вместе жить, поселились в съемной подвальной комнатушке – с жильем после войны большие трудности были. Скоро Васю послали учиться в Ленинград на политработника. Он целый год там изучал труды Маркса и Ленина, готовился марксизм-ленинизм преподавать. А я беременная в Бийске осталась – мужа ждать. Так и родила одна. Назвала сына Борисом. Он в Ленинграде, а я неработающая с грудным ребенком в этом подвале. В райкоме о том узнали – дали мне квартиру. Ну как квартиру… комнатку в частном доме, в нежилой его части, где туалеты были. Выгородили там комнатушку в два метра длиной, и поселили туда нас с сыном. В комнатку поместилась моя кровать. Мама мне подарила сатин с розами, я его на стенку вместо коврика повесила. И детскую кроватку впихнуть удалось. Помещение было неотапливаемое – пришлось ставить под кроватку электрическую плитку, она горела и грела. 

Когда мальчик мой чуть-чуть подрос, меня устроили на работу в парткабинет – библиотекарем, а ребенка – в круглосуточные ясли. Правда, находились эти ясли в 4-х км от моего дома. Но для меня это была возможность хоть что-то заработать, продержаться до возвращения мужа. Стала я работать. Утром шестимесячного ребёнка на руки – и бегом в ясли. Трамваев не было, какие трамваи после войны… Пешком шла. До райкома дойду, отдохну немножко, иной раз на попутке кто-нибудь подвезет. Оставлю сына в яслях на неделю, и скорей на работу – в библиотеку райкома партии. Не жизнь – мучение сплошное!

А потом случилось как в поговорке: не было бы счастья, да несчастье помогло. Настала зима, стала я сынишку в ясли на саночках возить – через весь Бийск. А Бийск – это купеческий город: дома большие, особняки, заборы резные, ограды чугунные – сразу видно, богатые люди строили. Солидное кирпичное здание Сибирского торгового банка на улице Советской. Перед ним была площадка со ступеньками на расходившиеся в стороны улицы. Зимой оледеневшие ступеньки замело снегом – на санках не съехать. Я взяла ребенка в одну руку, санки в другую, стала спускаться и поскользнулась – сама упала, дитя выронила. Мальчик мой покатился с этих ступенек, одеяльце размоталось. Кто-то нам на помощь кинулся: помогли встать, все подобрать. Кто-то сгоряча в райком позвонил, мол, ваша работница тут с ребенком расшиблась. Из  райкома мне на выручку трех человек прислали. Стали с моей ситуацией разбираться, с условиями, в которых я жила – увидели, какая у нас холодная комната, одеял принесли и сразу вопрос поставили, что мне квартиру отапливаемую нужно. Я, когда переезжала на новое место, сатиновый «коврик» с розами от стены оторвать не могла – он примёрз.

Новую квартиру с отоплением мне дали на втором этаже хорошего дома, стоявшего прямо на берегу реки Бии. И в придачу к жилью кровать приличную из райкома прислали. В этом доме я и встретила Васю, вернувшегося из Ленинграда. Мы прожили там всего год, а потом в Корее началась война, и Васю направили во Владивосток. Скоро мужа опять призвали в армию. Тогда я написала ему из Бийска письмо: «Раз у нас семья, и тебя призвали в армию, даже в отпуск не отпустили, я хочу с тобой жить где угодно, хоть в палатке на набережной во Владивостоке!»

В то время письма к военным перлюстрировали. Прочли «кому следует» и это мое письмо. Васю вызвали к начальству: «Сколько тебе дней надо, чтоб жену с ребенком сюда привезти?» Поезда из Владивостока шли долго – пять дней.

Во Владивостоке нам сразу дали квартиру рядом с военным училищем, где муж преподавал марксизм-ленинизм. У нас родился второй сын – Володя, казалось, жизнь налаживается. Но военный человек собой не располагает – куда прикажут, туда и едет. Васе дали приказ в Корею. Вернее, в палаточный гарнизон, созданный на границе рядом с Кореей. Я мужу говорю, куда ты, туда и я. Не надо меня одному оставлять, да и дети должны знать отца. Поехала с ним. Стали мы жить в палатке. Я опять забеременела. Кореянки носили нам парное молоко – овечье и коровье. И однажды кто-то из них принес молоко, зараженное бруцеллезом. Ни Вася, ни дети не пострадали, а я заразилась этой болезнью. Она вызывает поражение нервной, сердечнососудистой системы и костно-суставного аппарата. Меня увезли в больницу во Владивосток. Беременность пришлось прервать. Болезнь протекала тяжело, и последствия – деформированные суставы и позвоночник – остались на всю жизнь. Когда я поправилась и вышла из больницы, гарнизон, где служил Вася, передислоцировали обратно во Владивосток. Девять лет мы там прожили. Муж при политотделе работал, а меня вызвали в политуправление войсковой части: «Ты будешь руководить женсоветом, общественница будешь!»   

И стала я руководить женсоветом. По каким только гарнизонам жизнь меня не мотала! В те годы шло активное освоение ракетной авиации. Поэтому гарнизоны размещали подальше от населенных пунктов, чтоб сохранить секретность.

Приходилось жить далеко от городов, от деревень, в условиях трудных и непривычных. Взять хотя бы продукты питания. Годами я там не видела ни свинины, ни курицы, а вот китовое мясо – пожалуйста. Мы кита ели. Гарнизон стоял на берегу океана, и японцы привозили нам питьевую воду – пресной воды в тех местах не было. Наши дети росли и не знали, что такое морковка. Бывало, лётчик привезёт из города пучок морковки, угостит ребят, а те с ботвы ее есть начинают – они знают как морковку едят. Я ботву отрежу – и в суп ее! Не пропадать же добру. Из зелени-то в тех краях только морская капуста была – богатая йодом водоросль ламинария. Мы ее листья собирали, тушили, солили. Эта капуста постоянно была в нашем рационе.

Но вернусь к своей работе. В отдаленных гарнизонах женсовет – важная часть общественной жизни. Вот представьте: приезжает в гарнизон молодой офицер, только что закончивший училище, а с ним юная жена. Поселяют их в общежитии – в одной половине офицерские семьи, а в другой – матросы живут. В гарнизоне городским дамочкам скучновато, работы нет, зато крепких молодых мужчин вокруг множество. И начинались у приезжих женщин с бравыми матросами разные шуры-муры. Мужья конечно ревновали, семьи сотрясали скандалы – те подрались, другие разошлись… Жили-то рядом, считай, на одной кухне: четыре плиты, четыре семьи – все на виду. А в гарнизоне порядок должен быть, тут главное служба! Кто будет семейные ссоры улаживать, офицерских жен урезонивать? Иди, Катерина Сергеевна – председатель женсовета, разбирайся!   

Бывали и трагические случаи. Лётчики-ракетчики гибли при освоении новой техники, самолёты падали, взрывались. Кто будет останки собирать, вызывать родственников погибших со всех концов страны, организовывать похороны? Председатель женсовета!

А за могилами на военном кладбище кто будет ухаживать? Родные и близкие погибших летчиков приезжали проведать покойных – я встречала их семьи, на кладбище вела и слышала: «Ой, спасибо тебе! Какое кладбище чистое, ухоженное». Я каждый месяц в политотделе заявку делала, чтобы мне трех матросов выделили – кладбище убрать, памятники от птичьего помета отмыть, ограды покрасить, подновить. Этим тоже женсовет занимался.

На Дальнем Востоке мы жили в пяти разных гарнизонах. Последний был в городе Артём под Владивостоком, там неподалеку находился военный лётный аэродром. Я по-прежнему руководила женсоветом, и кроме того стала работать в библиотеке политического отдела, отвечала за политзанятия военных, в том числе и матросов. Старалась привить им читательский интерес. Например, если был день рождения Есенина, я его книги выставляла на видное место, чтоб ребята читали.

А надо сказать, что в то время матросы служили 5 лет. В отпуск редко кто из них ходил, разве что очень в чем-то отличится. И вот политоотдел всячески навязывал личному составу труды Маркса и Ленина, от меня требовали, чтоб они на самом виду стояли. Однажды приходит ко мне из политотдела пожилой проверяющий: «Почему Есенина у вас матросы читают, а Марса, Энгельса они знать не знают?» Я говорю: «Да многие понять не могут даже то, что пишут Марс, Энгельс, а Есенин им душу согревает». «А вы все равно поставьте эти книги вперед Есенина – пусть читатели их хотя бы видят». Ну я поставила. Приезжает к нам из Москвы комиссия. Заходит в библиотеку: «О, выставка классиков Марксизма-Ленинизма!» Я говорю, мол, у нас требуют, чтобы матросы это читали. «И что, – спрашивает комиссия – читают?» «Да плохо читают» «Ну вы уж придумайте, что-нибудь, чтоб читали!»

Я и придумала. Говорю матросам: «Слушайте, ребята, кто в отпуск хочет ехать?» Все хотят. Я объясняю: «Сейчас везде требуют, чтобы матросы изучали труды классиков Марксизма-Ленинизма. Кто прочтет, разберется, и отзыв оставит, тому отпуск дадут».

Как пошли мои матросы читать Маркса! «Наверху» узнали, заинтересовались. Приехала Владивостокская комиссия: правда ли у вас Маркса, Энгельса читают, отзывы пишут? Я показала книгу отзывов, показала читательские формуляры. Проверяющие пошли в политотдел и распорядились дать ребятам отпуска. Такое поощрение сработало. После этого все матросы стали читать. Мне говорят: «Мы же не можем всех матросов в отпуск отправить. И стали по разнарядке отпуска давать – одного человека из каждого подразделения в отпуск».

Кроме политзанятий я большую общественную работу проводила: самодеятельность организовывала, костюмированные вечера, встречи с первыми космонавтами. Да и просто по-женски помогала молодым ребятам в трудных жизненных ситуациях. Помнится такая история. Был у нас матрос – хороший парень. На гражданке его невеста ждала, но… не дождалась. Три года прослужил матрос, а его девушка тем временем вышла замуж. Парень расстроился, хотел уйти из жизни. Пошел на дежурство – а туда конечно с оружием идут – и выстрелил в себя: надеялся сонную артерию перебить, чтоб быстро умереть от кровопотери, а попал в плечо. Его забрали в госпиталь, и пока он там лежал, я собрала в читальном зале Дома офицеров всех матросов и провела с ними беседу о любви. Потом пошла в больницу навестить того матроса, принесла из дома патефон и пластинку с песнями Гелены Великановой, завела его. Говорю: «Слушай!». А в песне такие слова: «Если к другому уходит невеста, то неизвестно, кому повезло». Подарила парню и патефон, и эту пластинку. Он поправился, и каждый вечер после службы ее крутил. А служить-то еще два года! Я ему говорю: «Ты подумай, кем хочешь стать после армии, и начинай готовиться к этому». Подобрала ему литературу из библиотеки. И стал парень заниматься. Читал, учился, и так подготовился, что через два года поступил в Новосибирский университет на математический факультет. В свое время окончил его, стал преподавателем. Спустя много лет он разыскал меня через известную телепередачу «Жди меня» – благодарил, говорил, что я спасла ему тогда жизнь.

Мой муж, несмотря на долголетнюю службу, все еще оставался в звании лейтенанта. Виной тому был конфликт с политруком. Обычно очередное звание присваивают через 3-4 года службы, а Василий прослужил на Дальнем Востоке 20 лет, и все это время серьезные разногласия с замполитом препятствовали его повышению. В конце концов, мой муж подал в отставку. Демобилизовался – и сразу в Москву – к другу, бывшему сослуживцу. Жена у этого друга работала в Московском горкоме партии, она и поспособствовала нашему переезду в Зеленоград. Город тогда рос на глазах – первый микрорайон уже стоял, и несколько домов в других районах. Нужно было активно привлекать сюда людей, в первую очередь строителей. И моего мужа направили сюда работать – создавать Госстрах. А меня приняли в местный горисполком, инспектором отдела культуры.

Мы не сразу переехали в Зеленоград. Жили сначала в Москве в гостинице, истратили, все подъёмные. Потом, когда организовали МИЭТ, нас поселили в институтском общежитии, где мы прожили два года. А потом нам дали освободившуюся однокомнатную квартирку в 11 микрорайоне. Это конечно лучше, чем общежитие, но вчетвером с двумя взрослыми сыновьями в одной комнате…  

Отдел культуры мне пришлось самой создавать: открывать в городе библиотеки, музыкальную школу, кинотеатр, ЗАГС. Я сама набирала и «выписывала» из других городов сотрудников, выбивала фонды, часто бывала в кабинете министра культуры Екатерины Фурцевой – она обращалась со мной как с подружкой на «ты», поила чаем, много помогала по части обеспечения. Пока шло становление, я была, что называется, и швец, и жнец, и на дуде игрец – работала, и в отделе культуры, и в ЗАГСе два дня в неделю регистрировала брачующихся, благословляла молодожёнов на счастливую семейную жизнь, так сказать.

В 1969 году в 5-м районе достроили очередную башню Вулыха – корпус 521. И мы первые получили ордер – трехкомнатная квартира на одиннадцатом этаже! Но нам она так и не досталась. Приходим в нашу квартиру с ордером, а там уже занято. Председатель горисполкома «нужному человеку», который привез ему в подарок целый контейнер иранской шерсти, выписал на ту же квартиру второй  ордер и сказал: «Занимайте скорее, никто не выгонит, а тем очередникам – они военные – им дадут другую». И нас временно заселили в двухкомнатную квартиру на 6-м этаже. Так мы и живем здесь «временно» уже 56 лет.

Когда мы переехали, вокруг были следы недавней стройки, разрытая бульдозерами земля, грязь, разбросанные стройматериалы. Я решила окультурить территорию вокруг дома, посадить цветы. Разбила 9 клумб. Мы сами привозили для этих клумб землю из леса – никто не помогал. Я сама покупала семена. А еще закупила в дальневосточных оранжереях и на Камчатке множество семенных клубней, луковиц – целый контейнер привезла. Посадила в палисаднике перед домом и стала за цветами ухаживать – пропалывать, поливать: форточку открывала и поливала отсюда. Кто жил в нашем доме в те годы – помнит. Это уж потом  мои растения тайком повыкапывали, растащили по дачам. А в первые годы у нас вокруг дома прямо райский сад был – телевидение из Москвы приезжало, снимали эту красоту.

В начале 1970-х годов в Зеленограде снимали социально-производственную мелодраму «Семья Ивановых», где знаменитая актриса Нонна Мордюкова играла главная роль матери семейства Марии Петровны Ивановой. В 1974 году фильм вышел на экраны, и в «Эре» для зеленоградцев устроили бесплатный премьерный показ. Мой сын Борис нарвал большой изумительно красивый букет маков, а другой сын – Володя поднес его артистке. Она удивилась: «Откуда такие прекрасные цветы? Где вы их нарвали?» Ей рассказали, что я выращиваю их у дома. «А можно посмотреть?» – спрашивает она. «Конечно, можно, это совсем недалеко – только через лес пройти». Она сняла свои туфельки на высоких каблуках, в удобные переобулась и бегом-бегом… Видит, полные клумбы! Сколько цветов ей в букет нарвали – целый сноп, а по клумбам и незаметно даже. «Можно я присяду тут с уголка?» – спрашивает Мордюкова. Присела. А потом: «А можно я лягу на цветы? Пожалуйста! Я это всегда буду помнить!» Конечно я не возражала – пусть приляжет, порадуется, ведь такая артистка замечательная!

Когда Нонна Викторовна лежала перед смертью в больнице, я работала в Зеленоградском отделе культуры, и хотела позвонить ей, поддержать морально. Но мне отказывали в телефонном разговоре: «Она тяжело больна, и не может ответить». Все-таки я убедила, что она будет рада моему звонку. Мне не поверили, но все же дали поговорить с ней. И Мордюкова действительно очень обрадовалась: «Зеленоград! Как же, помню! Как хорошо, что ты позвонила. Зеленоград это самая светлая, самая душевная память о людях, о цветах!» Это воспоминание согревает меня до сих пор.

А вот еще случай был. В 1970 году в СССР отмечали 100-летие со дня рождения Ленина. По этому случаю приехал к нам в Зеленоград с Кубы команданте  Фидель Кастро. Привели его в большой зал Исполкома. А там огромная стенная газета висит, я ее выпустила. Написала про то, как зеленоградцы побывали в музее Гагарина, в музее ракетной техники. Кастро подошел к газете, стал рассматривать снимки – он любил все русское. Спрашивает: «Кто это писал?» Ему говорят: «Инструктор отдела культура Екатерина Зайцева – вон в том кабинете она сидит». И кубинский лидер захотел со мной познакомиться. Зашел ко мне в кабинет: «Вы Зайцева?» и когда я ответила «да», поцеловал мне руку. Расспросил, откуда я в Зеленоград приехала, поговорили мы хорошо. А он с Кубы привез целый вагон мандаринов и апельсинов – в подарок советским друзьям. И нам от него целый ящик мандаринов в отдел культуры принесли. Тогда мандарины редкостью были, не то что теперь. Мы их на всех работниц разделили.

После работы в исполкоме я перешла на работу в библиотеку МИЭТа. Там были большие трудности. Представьте, в библиотеке не было читательских формуляров – как книги студентам выдавать? Формуляры надо заказывать, и за их изготовление деньги платить, а откуда их взять? Исполком говорит: «Нет денег». Помог случай. Я обратилась за помощью в воинскую часть – всю жизнь рядом с военными провела, знаю, как с ними разговаривать. И был там заведующий отделом технической документации по фамилии Дронь. Его дочь собиралась поступать в МИЭТ, готовилась к экзамену по физике. Отец за нее очень волновался. Вот он и обратился ко мне: если поможете моей дочке, подготовиться к экзаменам, чтоб она не провалилась – подберете ей  нужную литературу в библиотеке: учебники, пособия, задачники, и она сдаст физику, то будут вам формуляры. Дочка его умницей оказалась – зря папа о ней тревожился, она хорошо экзамены сдала, поступила. И этот Дронь слово свое сдержал – напечатал формуляры, полный кузов грузовой машины нам привезли. До сих пор там моими формулярами пользуются.

В библиотеке МИЭТа я проработала до 1976 года, и в ноябре меня зачислили в порядке перевода в «НИИМЭ и Микрон» на должность технического редактора в отдел технической документации. Из библиотеки меня отпускать не хотели, но работа в «Микроне» была важнее, да и зарплата почти в два раза выше. В библиотеке я 80 рублей получала, а на «Микроне» предложили 150. Микроэлектроника была в то время делом новым, оборудование для нее закупали за рубежом, инструкции к нему, разумеется, на иностранных языках – надо переводить, и коллектив обучать, как пользоваться этой техникой. На новой работе меня стали в командировки посылать – ведь предприятия Научного Центра, куда входили НИИМЭ и завод «Микрон», были по всему СССР. Например, я ездила в Молдавию – в наш филиал, бывала за границей. Работа оказалась сложная, ответственная, бывало, я сидела над документами целыми днями с утра до ночи. Но на «Микроне» меня ценили, поощряли денежными премиями и ценными подарками.

Два года я проработала техническим редактором, а в начале 1979 года меня отправили осваивать новую профессию: оператор множительных машин. Я выучилась, и стала работать по этой специальности, размножала документы, которые завод рассылал получателям своей продукции, в частности, воинским частям и предприятиям оборонного комплекса. Трудилась оператором до самой пенсии, на которую вышла в декабре 1980 года. Коллеги и начальники меня очень тепло проводили на заслуженный отдых. И от работы на «Микроне» и от нашего дружного коллектива у меня остались приятные воспоминания. Кстати, с НИИМЭ и «Микроном» связана и карьера одного из моих сыновей, так что у нас, можно сказать династия.